 ...Это было в конце ноября 1921 года. Как-то вечером он сообщил мне, и это прозвучало как приказ, чтобы я готовился отправиться на корабле в Бриндизи, оттуда — в Вену. Там я должен был ждать его. Когда я расставался с ним, он с той же улыбкой прошептал:
— Тебе достался Бехаэтдин Шакир.
Имя это неотвязно стучало у меня в мозгу, словно два кузнеца били по раскаленному куску железа: один — «Бехаэтдин», другой — «Шакир». Я ступал по тротуару неуверенными шагами, дома словно кружились вокруг меня под мелодию, составленную из этих двух слов.
Мы шли по тротуару, огибающему сад Прти Шани, и меня словно ударило электрическим током, когда я ступил на то место, где пуля Мисака Торлакяна сразила Дживаншира. Мы направились к узкому переулку, ведущему к английскому посольству. Шли молча. Я шел за ним, пока он не привел меня на окраину сада, откуда открывался прекрасный вид на Босфор и дворец Йылдыз. Сели за столик.
— Хорошо здесь, не правда ли?
Он взял принесенную гарсоном кружку пива и ударил ею по моей кружке:
— Удачи твоей пуле, Арам, за тебя.
В ответ я ударил своей кружкой о его кружку, и стук этот означал — обет принят.
— Знаешь, Арам, почему я вначале пожелал удачи твоей пуле и только потом тебе? — спросил он. — Первейший долг террориста — успех его пули, а потом уж спасение собственной жизни... Лучший террорист тот, кто до выполнения своей миссии думает только о своей мишени. И только поразив ее — о своей жизни. Наука мести думать об этих вещах одновременно или даже поочередно — запрещает. В те дни, когда ты будешь один на корабле, чаще вспоминай те секунды на Головинском, когда палец твой лежал на курке револьвера, направленного на окруженного маузеристами хана Хойского. Бехаэтдин Шакир был не обычным почтовым служащим в Салониках, это был врач, получивший университетское образование. Он был одним из некоронованных королей Иттихада. Достаточно сказать, что ему были предоставлены неограниченные полномочия в любой провинции Западной Армении, надзор над беспрекословным выполнением приказа об уничтожении армян. Теперь ты знаешь, кто ждет твоей пули. Это он одобрил злодейский замысел — утопить в море армянских детей — и исполнил его руками Азми-паши. Этот преступник объехал буквально все вилайеты, изучая и оценивая действия вали, повсюду организовывал депортацию, определял формы уничтожения армян и назначал конкретных исполнителей. И горе тому, будь то вали или мелкий чиновник, в ком он мог заподозрить недостаток жестокости: одного его слова было довольно, чтобы заменить их на тех, людоедство которых было гарантировано.
В декабрьскую погоду, которая в Константинополе напоминает начало весны, я в одиночестве, с дорожной сумкой в руках поднялся с пристани в Галате на итальянский корабль.
Отныне я оторван от всего. Отныне окружающий меня мир очерчен именем Бехаэтдина Шакира. Рука моя механически тянется к карману и извлекает фотографию, то единственное, что сейчас, как магнит, притягивает меня.
Я никогда не видел Бехаэтдина. Рассматриваю его фотографию, которую я должен изучить так, чтобы моментально узнать его при первой же встрече, если даже он изменил свою внешность. Это урок, который я обязан выучить до Бриндизи, ибо, прибыв туда, я должен разорвать фотокарточку и обрывки ее выкинуть в море. Такова инструкция. Плечистый мужчина с красивым лицом, выразительными глазами, густыми причесанными волосами. Его невозможно отличить от европейца. Но ведь миллионы жертв вопиют о том, что да, под этим человеческим лицом скрывается чудовище — убийца армян — и они жертвы этого чудовища.
Я не должен ошибиться в человеке, чтобы поразить чудовище. И я ищу точки, которые не обманут мои глаза. Подбородок? Но его может скрыть борода, а усами, спускающимися к бороде, можно скрыть губы. Нос? Да. Глаза... если он не скроет их за темными очками. Естественно, что подобный преступник, сознающий масштабы причиненного им зла, будет маскироваться насколько это возможно, чтобы укрыться от ищущих его глаз. Убийство Талаата послужило ему уроком, и он не считает Берлин безопасным убежищем. И вполне естественно, что он маскируется как только может.
Никогда не забуду того волнения, которое я пережил в первые минуты пребывания в Бриндизи. Мое внимание тут же привлекли необычно возбужденные голоса продавцов газет. Они, вероятно, сообщали какую-то чрезвычайную новость.
Непроизвольно с любопытством смотрю на газеты, не сознавая, что ни слова не смогу в них прочесть. Услышанное мною имя — Саид Халим-паша — еще более обостряет мое любопытство. Это имя мне знакомо. Он был великим визирем иттихадского правительства в то время, когда Турция вступила в войну и отдавала приказ о депортации и истреблении западных армян. Его изображение с феской на голове — на первых страницах газет...
Моими соседями по купе в поезде, который должен был доставить меня в Милан, оказались два турка, которые были моими спутниками и на пароходе. Один, молодой, плыл из Константинополя, другой, пожилой, вместе с молодой девушкой, вероятно дочерью, сел в Измире.
Они говорили взволнованно, скорбно, стеная. «И Саида Халима-пашу съели»...
Я все понял. Значит, весть была об убийстве Саида Халима. Но где, кто, как? Пойман или нет?
Молодой вновь устремляет взгляд на газету. Он уже не выдерживает тяжести молчания. Пожилой, словно ждавший этого движения, вновь с глубоким стоном разрывает тишину, прося молодого рассказать, что же написано в газете... И молодой начинает рассказывать, не сводя глаз с газеты.
«Прошлым вечером, чуть позже шести часов, Саид Халим-паша возвращался в сопровождении телохранителя на свою виллу в Риме. Как только карета остановилась перед воротами, какой-то юноша вскочил на ступеньку и выстрелил ему в голову. Все это произошло столь стремительно, что сидевший рядом телохранитель не успел даже понять, что происходит. Террорист уже спрыгнул со ступеньки и бежал по улице, когда голова Саида Халима склонилась на плечо телохранителя и он понял, что паша убит. В растерянности он приказал кучеру гнать в том направлении, в котором скрылся убийца, однако поток карет и автомобилей помешал этому, а его крики: «Преступник, преступник, ловите его...» — не привлекли внимания. Террорист свернул на ближайшую улицу и скрылся...»
Сердце мое колотится в такт каждому слову: «Значит, не пойман...» Теперь я слушаю более спокойно. Юноша продолжает озвучивать газету: «Ясно, что происшедшее — это политическая террористическая акция, выполненная многими участниками и умело организованная. Ибо было замечено, что, когда убегавший террорист сбросил с себя плащ, кто-то, поджидавший его, подобрал плащ и тоже скрылся.
А скопление карет и автомобилей позволяет предположить, что организаторы наняли большинство из них, чтобы вызвать в этот момент суматоху и помешать преследованию террориста. Нет никаких сомнений, что это убийство — дело рук той же армянской организации, которая девять месяцев назад убила Талаата-пашу. Поиски полицейских не дали никаких результатов, не удалось до сих пор и получить от находившихся в этот момент неподалеку кучеров или прохожих какие-либо показания относительно внешних примет убийцы или его сообщника, подобравшего плащ. И это характерное обстоятельство также позволяет предположить, что участников покушения было много и часть их находилась среди прохожих и кучеров с целью облегчить побег террориста».
— Гяуры, гяуры... — стонут они возмущенно.
— Что это за полиция, если она не может арестовать убийцу, стрелявшего у всех на глазах?
Словно зная, как я мог бы ответить на этот вопрос, юноша с каким-то отчаянием в голосе сказал:
— А если бы и арестовали...
— Верно, — продолжил пожилой тем же сдавленным голосом, — убийцу Талаата-паши арестовали, и наши союзники-немцы... в конце концов отпустили его...
Постепенно мое радостное настроение сменяется тяжелым раздумьем. Я закрываю глаза. Вопреки всем усилиям продлить испытываемое мною блаженство не могу отогнать непроизвольно возникающего во мне и требующего немедленного ответа вопроса: не осложнит ли убийство Саида Халима мою задачу?
За девять месяцев уже трое: Талаат в Берлине, Дживаншир в Константинополе, Халим в Риме... и вот я на пути к Бехаэтдину Шакиру.
Моя жизнь в Вене — мучительное ожидание солдата перед сражением, которое должно принести победу.
И не незнание немецкого мешало мне окунуться в веселую жизнь Вены. Я страстно мечтал побыстрее добраться до Берлина, мне казалось, что стрелки часов замерли на месте, и я живу в Вене не две недели всего, а долгие месяцы. Наконец поезд остановился у германской границы, здесь необходимо было пройти таможенную проверку и пересесть на другой поезд. У меня не было ощущения, что я еду в чужую страну, так я был воодушевлен своей миссией. Мне казалось, что я еду в город, в котором уже прежде бывал не раз.
У меня на руках был план улицы Курфюрстендам и отходящих от нее улочек с помеченными Английским кафе и табачным магазином Джемаля Азми на Аугсбургерштрассе. На нем, наконец, точками и значками отмечен весь район наших действий, который я должен был обходить с уверенным и не вызывающим подозрений видом, как человек, которому он хорошо известен. Искусная рука начертала на нем все то, что я должен был изучить до приезда в Берлин точно так же, как я изучал лицо Бехаэтдина на пути в Бриндизи.
Через два дня он должен был в 9 часов вечера найти меня в Английском кафе. Я должен был последовать за ним в туалет на втором этаже и там узнать о моих последующих шагах. Свидание, о котором мы условились в Вене, состоялось минута в минуту. Ровно в девять часов вечера он вошел в дверь Английского кафе. Позже я понял, что педантичность этого свидания — это та педантичность, с которой я впервые столкнулся в делах подобного рода. Этот приятный и дружелюбный человек, как выяснилось впоследствии, мог быть безжалостным, если ты не оказывался в нужную минуту в нужном месте. Позже у меня было много поводов убедиться в этом. Полчаса спустя я следовал за ним как тень. Он шагал беззаботно, с видом человека, прекрасно знающего город, а я механически шел за ним, пока мы не оказались на углу, куда не доходил свет электрического фонаря. Улица была пуста.
— Повторяю, — сказал он без предисловий, — мы друг с другом не знакомы. Каждый вечер ты будешь получать программу действий на следующий день, а также указания относительно того, где и как состоится наша следующая встреча. Каждый вечер ты будешь отчитываться о сделанном за день. В течение двух недель появляться в этом районе нельзя. Нельзя тебе появляться и возле магазина Джемаля Азми и его дома на Уландштрассе. Будь осторожен...
Двухнедельный запрет на появление у дома и магазина Джемаля Азми всю ночь не давал мне покоя. Зачем нужен был этот запрет, зачем терять две недели? Я был убежден, что он доверял мне абсолютно, иначе это дело мне не поручили бы. Я не мог убедить самого себя, что это очередное испытание. Только потом, когда все было закончено, он объяснил мне, почему был наложен запрет.
Еще в Вене он получил из Берлина известие (а в Берлине это известие подтвердилось) о том, что посольство Германии в Америке сообщило в свое Министерство иностранных дел, будто в Берлин прибыли террористы с целью убить Бехаэтдина Шакира и Джемаля Азми. Министерство передало эту информацию в полицейское управление на Вильгельмштрассе, а оно в свою очередь приказало своим сотрудникам быть начеку и даже дало им право на ношение оружия. Было обещано обеспечить полицейскую охрану их домов и магазина Джемаля Азми, установив постоянное наблюдение за ними.
То, как эта строго секретная информация дошла до него, — особая дьявольская история, о которой не мне рассказывать. Но то, что Бехаэтдин Шакир и Джемаль Азми были извещены об опасности, подтвердилось, когда оба в течение секунды упали рядом и в их карманах были обнаружены револьверы, а газеты, критикуя берлинскую полицию, упрекали ее в том, что она, зная о заговоре, не смогла предотвратить его.
Вот почему необходимо было выждать, чтобы подозрения рассеялись и полученная информация каким-либо образом не подтвердилась.
Две недели каждый вечер мы встречались друг с другом. Две недели каждый вечер повторялся тот же приказ-запрет.
А в тот вечер, когда запрет должен был быть снят, он был чуть в лучшем настроении, однако складка на лбу все-таки выдавала, что он еще не вполне успокоился.
В этот вечер он объявил, что на следующий день мне нужно отправиться на Уландштрассе, 49, где жил Джемаль Азми, а также ознакомиться с теми улицами, которые прилегают к этому дому. Найти этот адрес мне было нетрудно, так как план этого района был начертан очень четко.
Я должен был пройти мимо магазина Джемаля Азми и ровно в полдень увидеть выходящего из него грузного человека с турецкой бородой. Мне описали его так детально, что я должен был узнать его с первого взгляда.
Вечером Джемаль покидал магазин в 17:00. И я должен был сесть на остановке, расположенной прямо напротив магазина, в тот же трамвай, которым обычно турок ездил в зимние дни. Мне нужно было выяснить, проявляет ли он подозрительность к окружающим, осторожничает ли, садясь в трамвай и выходя из него.
Это должно было стать первой пробой на пути к намеченной цели. И путь этот необходимо было начать с Джемаля Азми, так как его магазин был той путеводной звездой, которая должна была и вывести на Бехаэтдина Шакира, место проживания которого было неизвестно. Проба прошла успешно.
Все совпало с точностью до минуты, и мы удостоверились, что привычки Джемаля Азми изучены досконально. А для того чтобы узнать его самого, не было необходимости в каких-либо фактах или показаниях.
Квадратная звериная голова, глаза преступника под густыми бровями, грузное и жирное тело на двух коротких ножках, едва державших турецкого пашу, ухоженная борода, с которой смешивались густые усы, свидетельствующие, что перед нами истинный турок. Имя его уже нами названо — Джемаль Азми-паша, вали Трапезунда, чудовище, топившее армянских детей в море...
Я убедился, что страх его рассеялся.
Одним из главных доказательств этого был табачный магазин Джемаля Азми. Магазин находился на Аугсбургерштрассе, всего в нескольких шагах от проспекта Курфюрстенштрассе. Даже убийство Талаата, на какой-то момент ошеломившее преступников и вынудившее многих из них сменить адреса и жить под вымышленными именами, не побудило Джемаля Азми закрыть свой магазин или сменить его местонахождение. Возможно, удачная торговля возобладала над страхом. А может, Джемаль Азми полагал, что он, хотя и топил трапезундских детей в море, фигура второстепенная, а из первостепенных пока убит только Талаат. А в Берлине находились вали Вана Джевдет, Бехаэтдин, Азми-бей — начальник константинопольской полиции и вали Бейрута, а в Мюнхене — член триумвирата Джемаль-паша. Возможно, забота берлинской полиции также сыграла роль в том, что Азми сохранил свой магазин.
Наблюдения, проводившиеся с хронометрической точностью, показали, что Джемаль Азми каждое утро ровно в девять подходил к магазину. В теплые дни он выходил из дома и, пройдя величественной поступью паши всю Уландштрассе, сворачивал направо, к Курфюрстендам. Путь этот он преодолевал за полчаса. А в полдень и вечером, от пяти тридцати до шести, опять пешком, если погода была хорошая, или, если было холодно, на трамвае возвращался домой.
Весь день он находился в задней части магазина. В комнате, которая долгое время служила местом встречи проживавших в Берлине руководителей Иттихада, за исключением вали Вана Джевдета, который из осторожности или внутренних распрей (а может, и того и другого) не общался с бывшими товарищами, проводя время в танцевальных залах и ночных заведениях.
Джемаля Азми очень редко можно было увидеть в самом магазине, так как он постоянно вел длинные разговоры со своими соратниками в задней комнате, которая вроде бы вновь после убийства Талаата становилась штаб-квартирой Иттихада.
А покупателей обслуживал и вел торговлю сын Джемаля Экмель.
Это был тщедушный молодой человек, светловолосый, с мутными поросячьими глазами, уже истощенный, несмотря на молодость, развратом. Торговля вряд ли представляла для него интерес. Каждый вечер и ночью его можно было встретить в различных увеселительных заведениях. Ничего удивительного в этом не было. Он был турком всей своей сутью. Его отец еще в 1915 году, когда Экмель был 14-летним щенком, набрал ему гарем из 8-10-летних девочек из богатых армянских семей Трапезунда...
Эту историю о гареме рассказал нам он сам, и мы слышали ее своими ушами. Мы видели, как при одном воспоминании о тех днях у него изо рта текли слюни... «Иногда мой отец завидовал мне, видя меня разлегшимся на этих бутонах лилии»...
Джемаль Азми стал маяком в наших поисках. Нужно было, однако, найти Бехаэтдина Шакира, узнать его адрес, изучить привычки и маршруты.
Видимо, Бехаэтдин был более осторожен, так как, несмотря на почти круглосуточное наблюдение за магазином Джемаля Азми, мы ни разу так и не смогли увидеть его. Несомненно, как врач с университетским образованием и один из главных руководителей Иттихада он прекрасно сознавал масштабы совершенного им преступления и лежащую лично на нем ответственность за кровь миллиона армян. Хорошо знал он и об армянском «Немезисе», который еще год назад добрался до Талаата. Так думали мы и так объясняли отсрочку нашей встречи, которая должна была уже состояться, если бы он был одним из храбрых посетителей магазина Джемаля Азми.
На следующую ночь нам предложили план, в котором прибавлялся еще один пункт — Савиньи-плац.
«Напротив Уландштрассе, — объяснил он, — от Курфюрстендам начинается улица, которая тянется на север, под железнодорожный мост, и ведет к маленькой площади, которая открывается сразу же за аркой моста. Это тихая площадь с клумбами цветов. Здесь днем гуляют матери, гувернантки с детьми, они сидят на скамейках, читая или вышивая. На одной из улиц, отходящих от этой площади, Гролманштрассе, в доме номер 22 скрывается Бехаэтдин. Возле одной из цветочных клумб есть скамейка, сидя на которой можно наблюдать за домом 22».
В эту ночь мы расходились уверенные в том, что теперь уже скоро встретим главного из приговоренных и сможем узнать его и изучить его привычки. И мы не ошиблись.
После полудня медленно, как бы прогуливаясь, пересекаю Курфюрстендам, иду сменить Т. на площади Савиньи. Не дойдя до моста, сталкиваюсь лицом к лицу с тем, чей облик запечатлен в моем мозгу. Бехаэтдин не предпринял никаких попыток к тому, чтобы хоть как-то изменить внешний вид. Он был точно таким, как на фотографии. Высокий, широкоплечий европеец, в котором не было ничего турецкого.
Я окаменел. Только какой-то инстинкт заставил меня уставиться в витрину магазина, в которой я, естественно, ничего не видел. Казалось, я был полностью поглощен ее рассматриванием.
И когда Т., шедший за ним с невинным видом, поравнялся со мной, Бехаэтдин уже пересек широкий проспект Курфюрстендам и вступал на Уландштрассе.
Мы поняли друг друга. Нельзя было упускать его. Т. легко, то останавливаясь перед витринами, то ускоряя шаги, догнал его. А я в отдалении следовал за ними.
Мы шли долго, более получаса, пока он не прошел мимо дверей Джемаля Азми и не вошел в дом Азми-бея.
Это было последнее доказательство того, что это именно Бехаэтдин.
- Слушайте внимательно, чтобы ничего не упустить, — так он начал. — Сейчас, когда нам известны их адреса и лица, я вам должен сообщить следующее: во-первых, на этот раз мы должны покарать, по меньшей мере, двоих. Во-вторых, акция должна быть проведена непременно ночью. Ибо мы должны приложить все усилия к тому, чтобы с нашей стороны не было жертв, даже арестованных. На этот раз мы не можем ожидать той благосклонности, которая была проявлена в случае с Талаатом. В-третьих, теперь мы должны ждать, пока они не соберутся вечером где-то, кроме дома Бехаэтдина, и выйдут в темноте группой. Среди них обязательно должен быть Бехаэтдин. И суд должен состояться по меньшей мере над двумя.
Мы разошлись, получив задание на следующий день. В ожидании того дня, который для них должен был стать последним, а для нас победным.
Вероятно, 15 марта могло изменить нашу программу и подтолкнуть нас, с учетом всех обстоятельств, на самые дерзкие шаги, если бы мы, хотя бы за день, могли узнать о том, что должно было произойти в доме вдовы Талаата в день годовщины его убийства.
Кто бы мог представить, что и турки имеют обычай справлять панихиду по своим покойникам! Это оказалось для нас неожиданностью. Вся нашедшая убежище в Берлине банда преступников-палачей собралась в доме Талаата помянуть покойника. Был совершен религиозный обряд, мулла прочитал отрывки из Корана.
Помянули память великого визиря и его великие деяния. Высказали слова утешения вдове Талаата и, выпив по чашечке черного кофе, разошлись. Молодые направились в кафе, а сверстники Талаата — замышлять новые злодеяния... Никто не может представить того, что могло бы случиться этой ночью, если бы армянские мстители были готовы встретить преступников во главе с Бехаэтдином при выходе из дома Талаата. Нет никаких сомнений, что годовщина смерти Талаата была бы отмечена достойно, если бы даже при этом пролилась и наша кровь.
Грюнвальд — западное предместье Берлина, известное своими великолепными виллами. Здесь, в мирной зелени садов, жили только состоятельные люди. Виллы окружены садами, а сады — высокими стенами.
Здесь находилась и вилла Энвера-паши, в которой жила султанша госпожа Энвер с двумя маленькими сыновьями, имея при себе в качестве охранника брата Энвера, якобы учившегося в Берлине. Мы не уделяли внимание этой вилле, так как Энвер давно уже покинул Германию и находился в Афганистане, где продолжал начатое им дело — присоединение Афганистана к Турции. Мы решили посмотреть эту виллу из простого любопытства.
Невозможно было представить, чтобы турецкие главари, проживавшие в Берлине в одном районе и, как нам было известно, проводившие свои ночные сборища и тайные совещания по одному из адресов в этом же районе, могли использовать для своих встреч виллу Энвера. Однако стало известно, как сообщил он нам в эту ночь, что Джемаль-паша, третий член триумвирата наряду с Талаатом и Энвером, вернулся из Парижа и остановился на вилле Энвера.
Известие это делало вероятным проведение нового заседания на вилле Энвера в эту ночь. Естественно, что Джемаль-паша должен был отчитаться о результатах своей парижской миссии.
«Это была последняя миссия Джемаля-паши, — сообщил информатор, — так как он вскоре должен выехать в Москву, а оттуда на Кавказ и в Афганистан, чтобы присоединиться к Энверу. За ним должны последовать Джемаль, Азми и другие, роли которых уже определены. А доктор Назым останется в Москве, чтобы оттуда способствовать их делу и обеспечить поддержку Москвы».
Уединенность Грюнвальда, безлюдность его ночных улиц придавали нам уверенность в том, что, отомстив, мы исчезнем бесследно. Настроение у нас было приподнятое, мы были даже веселы. Мы были почти уверены, что застанем группу здесь, ибо наши дневные наблюдения показали, что в этот день Джемаль Азми в своем магазине вовсе не появлялся и ни один из находившихся под нашим наблюдением не посещал известные нам пункты. Первый понедельник после Пасхи. 17 апреля. День поминовения усопших.
Берлин сегодня выглядит так же, как и любой христианский город. Все отправляются на кладбища, в руках букеты цветов.
Верите ли вы в сны? Я — верю. Сны часто оказываются пророческими. Я расскажу вам сон, о котором он поведал нам в этот понедельник.
— Я видел во сне, будто я пошел в церковь (он засмеялся, засмеялись и мы, так как знали, что он никакого отношения к церкви не имеет). Был праздник. Была литургия. Дело происходило в Берлине, церковь была немецкой. Но внутри ее все было в точности как в армянской: алтарь ярко освещен, перед главным алтарем проповедник, одетый как армянский вардапет, пение и обряд армянской церкви. Народ, столпившись, наблюдает за службой, которая идет на немецком языке. А я, очарованный, исполненный сладкого блаженства, слежу за литургией, поглощенный церковной музыкой, не обращая внимания на слова.
Вдруг очень отчетливо слышу слова и мелодию:
— Хвали, Иерусалим, Господа...
Это ведь наш церковный похоронный псалом, закричал я и проснулся...
— Ребята, приготовьтесь, литургия должна свершиться! Этот сон — оповещение, — сказал он, и лицо его светилось.
Около пяти часов мы уже проводили Джемаля Азми, шедшего своей величественной походкой паши до своего дома. К шести часам мы сопровождали вдоль всей Уландштрссе Бехаэтдина Шакира с его супругой. И они вошли в дом Азми-бея.
Продолжение читайте здесь. |
